Gilla Band — Pugnello
Дублинский квартет Gilla Band сменил вывеску Girl Band и четыре года собирал Pugnello. Прямо за изуродованными до неузнаваемости гитарами и ритмом на грани эпилептического припадка здесь прячется откровенный разговор о шизофрении, смерти отца и абсурдные шутки про чипсы.
Gilla Band появились в Дублине еще в начале десятых и первое время существовали под названием Girl Band. Уже тогда довольно быстро стало ясно, что статус очередной постпанк-команды им не слишком интересен. Одним из главных ранних ориентиров стал кавер на «Why They Hide Their Bodies Under My Garage?» британского техно-продюсера Blawan — именно в этом эксперименте и зародилась дальнейший метод группы: взять электронный трек, построенный на монотонном повторе и постепенно нарастающем напряжении, и воспроизвести этот трюк средствами обычного рок-состава.
За последующие годы коллектив превратился в важную веху для новой ирландской гитарной сцены, хотя сам старательно держался в стороне от этой надвигающейся волны. Басист Дэниел Фокс успел поработать продюсером с Sprints, Lambrini Girls и Indiana, но в итоге решил двинуться дальше. Так появился альбом Pugnello, который музыканты собирали около четырех лет после выхода Most Normal. Если предыдущая запись напоминала глыбу причудливого нойз-рока, то здесь звук окончательно сместился в сторону драм-машин, брейкбита, индастриала и техно — одним из главных студийных приобретений стал гибридный синтезатор и драм-машина Erica Synths PĒRKONS HD-01, прописавшийся сразу в нескольких треках. Когда гитарист Алан Дагган описал свой инструмент как исходный источник звука, который всегда можно изуродовать до полной неузнаваемости, стало понятно, что именно этот прием и станет фундаментом всей работы.
Открывает альбом «The Angelus» — суровая проверка того, как долго слушатель готов выдерживать одну-единственную музыкальную идею. В основе зависает массивный гитарный аккорд, который даже не собирается двинутся с места, а следом в игру вступает барабанщик Адам Фолкнер с пулеметной серией на малых барабанах в районе 170 BPM. За этой скоростью стоит физическое усилие на грани срыва, словно музыкант вот-вот оторвет себе конечности. Вокалист Дара Кили выкрикивает абсурдные британские идиомы вроде «Гари Линекер просто помешан на чипсах» или «Нация, привыкшая вкалывать», при этом каркас песни никуда не уплывает — вместо гармонии его намертво держит ритм. Возникает ощущение, что группа кропотливо высчитывала, сколько именно звукового мусора можно навалить друг на друга, прежде чем вся конструкция рухнет.
«Placeholder» звучит как танцевальный трек — настолько, насколько Gilla Band вообще способны сочинить танцевальную вещь, не превратив ее в эпилептический приступ: местная жирная басовая линия вполне могла бы прижиться в совершенно другом жанре. Текст устроен по не менее причудливому замыслу. Если возникнет подозрение, что строки писал человек с шизофренией, оно окажется точным — вокалисту действительно поставили этот диагноз. Внутри одного куплета тревожные состояния легко соседствуют с опасениями по поводу слишком частых прослушиваний Coldplay и бытовыми мыслями о еде в холодильнике. Этот бесконечный словесный поток перетекает в «Alogia», отсылающую к психиатрическому термину, обозначающему бедность речи при определенных расстройствах — и в контексте всей музыки группы это многое расставляет по местам.
Пока короткая «Three Hands Clapping» расщепляет и утраивает голос Кили на несколько параллельных версий, «Jacobsons» разворачивается в совершенно иную плоскость. Это первый трек, сочиненный специально для Pugnello, и один из самых личных текстов Дары: во время работы над пластинкой умер его отец, отношения с которым были сложными и отчужденными. Сын оплакивает даже не самого отца, а осознание того, что их связь уже никак и ничем не спасти — смерть вносит необратимые коррективы. При этом группа не позволяет песне с таким драматическим зарядом скатиться в сентиментальную балладу, удерживая в основе все тот же жесткий и непоколебимый электронный каркас.
«The Megazord» демонстрирует уже другой вид студийной одержимости: композицию переписывали множество раз, вытаскивая обрывки текстов и музыкальных ходов из старых демо, пока из них не вырос страшный Франкенштейн из уродливого шума, ломаного ритма и индустриального техно. Все швы здесь настолько сырые и демонстративно торчат наружу, что в какой-то момент перестаешь считывать их как изъян. «Computer Sadness» и вовсе задумывалась как любовная песня на органе, но стремительно превратилась в диктофонную запись с телефона, который случайно закинули в стиральную машину на режим интенсивного отжима — тяга квартета к понятной мелодике существует, но исключительно в крошечных и методично изуродованных фрагментах. Точнее всего обе стороны группы сводит воедино «Giraffe»: первая половина трека держится в русле привычного шумного постпанка, а ближе к финалу сбрасывает жанровую оболочку и проваливается в техно. В тексте Дара вспоминает, как в юности мечтал звучать как The Fall — эта самоирония принципиальна, ведь вместо того чтобы превращаться в пародию на самих себя, музыканты ломают собственную формулу раньше, чем та успевает в ней застыть.
В семиминутной «Crisp Pop» квартет окончательно слетает с катушек: бесконечный механический грув, тяжелый бас, моторика и электронные щелчки создают впечатление, будто клубный трек записывают внутри работающей мясорубки. При этом лирика целиком посвящена тому, какими вкусами чипсов были бы главные группы эпохи брит-попа: Oasis — разумеется, сыр с луком, Blur — соль с уксусом, Pulp — креветочный коктейль, а Travis — обычные соленые чипсы. Без такого идиотизма весь альбом звучал бы куда тяжелее и одномернее. Шизофрения, смерть отца, отчуждение, горе, индастриал, истерические вопли и мрачная обложка — с таким набором впору сразу отправляться в палату. Когда внутри этой техногенной темноты находится место для обсуждения вкусов чипсов, Coldplay, футболистов или старого выпуска телешоу, рождается сама суть Gilla Band. В реальной жизни люди редко проживают трагедии красиво и концептуально: можно выйти с похорон и через час захотеть в туалет, думать о смерти, а через минуту открыть ленту коротких видео, или в самый черный момент внезапно вспомнить «Могучих рейнджеров». Человеческое сознание плохо держит единую тональность, и тексты группы схватывают этот сбой практически мгновенно.
Весь этот юмор почти полностью испаряется в финальной «At the Gallop». Здесь Дара вдохновлялся тем, как Нил Янг использовал вокодер на альбоме Trans, пытаясь пробиться сквозь невозможность нормальной коммуникации с сыном. Вокалист так и не приходит к спасительному выводу, не закрывает травму и не упаковывает смерть отца в аккуратную сюжетную арку.
После финала иначе смотрится и обложка пластинки, собранная фронтменом из бракованного пленочного кадра, поверх которого он принялся рисовать. Формально это не связано со звуком, но работает как точная цитата всего альбома: нечто изначально «ненужное» и испорченное обрастает новыми слоями до тех пор, пока не становится главным достоинством. Точно так же сделана и сама музыка: Gilla Band корежат гитары педалями, размножают голоса и закапывают простые мелодические находки под таким плотным прессом обработки, что до них приходится буквально продираться. При этом каждый неприятный звук выполняет четкую задачу — усиливает пульсацию, нагнетает тревогу, работает как хук или заставляет предыдущие полминуты восприниматься совершенно иначе. Сводить Gilla Band исключительно к нойз-року — занятие довольно скучное, куда интереснее ловить их родство с Blawan, индустриальным техно и ранними The Chemical Brothers. Чем беспощаднее группа уничтожает привычные свойства своих инструментов, тем меньше вокалист прячется за абсурдом: самый механический и бесчеловечный по звуку альбом квартета оказывается самым человечным по сути — он зовет на танцпол, но не позволяет терять холодную бдительность.
